Глава 4. "Разговоры с О"

- Но кружка пока полна. Разве нет? Пар уносит лишь малую часть её содержимого…

- А то, что осталось, выпиваю я…

- Ты всё ещё играешь в пожирателя душ? – ухмыльнулся Я. – Хватит, я давно тебя раскусил: ты здесь чтобы меня направить. Ведь так?

- А ты можешь чётко ответить на один вопрос. Предупреждаю: он будет не из лёгких. Хотя тебе может показаться и простым…

Я кивнул:

- Задавай!

- Что такое одиночество?

- Я бы сказал, что этот вопрос кажется не простым, а сложным. Но только кажется. Именно поэтому на него так тяжело дать однозначный ответ. Одиночество это много. Всё зависит от того, как ты к этому относишься. Оно может быть наказанием, может быть даром, или даже целью, бывает одиночество, которое носишь как ненавистные кандалы, которые мало того, что мешают, так ещё и звенят на ходу, и куда бы ты ни вошёл, все видят, что ты одинок. Самое смешное, что обладатели этих пут, как правило, сами обрекают себя на их ношение, и это назойливое бряцание – только способ привлечь к себе всеобщую жалость и внимание.

Бывает одиночество как клеймо. Не ты сам выжег себе его на лбу, но твои поступки обрекли тебя на него. Или одиночество-замок, в котором ты отсиживаешься, боясь соприкосновения с внешними силами, которые чужды тебе, которые могут заставить тебя потерять контроль над тем, что ты называешь своей жизнью. Но будь осторожен! Задумайся, может быть, ты уже давно ничем не управляешь, может быть, оно диктует тебе мысли и действия, и твой страх перед тем, что извне – только один из способов одиночества держать тебя в узде и безнаказанно пить твою суть, пока ты мнишь себя в безопасности и…

- Банальщина! – безапелляционным тоном выпалил О, и Я поперхнулся неоконченной фразой. О посмотрел на него пристально и изучающее:

- Каково твоё одиночество?

- Ты моё одиночество, тебе лучше знать.

- А вдруг я жду комплиментов. Не заставляй меня заявлять об этом открыто. Впрочем, уже поздно… Я никогда не умел держать язык за зубами. Может от того, что я от природы беззуб.

- Твой язык острее, чем любые зубы, которыми тебя могла бы только наградить природа. А одиночество… это. Это такое состояние, когда кажется, что рядом кто-то есть.

- Я?

- Ты. Теперь я знаю, что это всегда был ты.

- Это звучит почти как комплимент, - улыбнулся О.

- Ты ведь здесь чтобы помочь мне стать лучше, верно? Чтобы избавить меня от того, от чего я бежал.

- А от чего ты бежал?

- От неприкаянности, незнания, что мне делать, как относиться к себе.

- Да, моё предназначение -  сделать тебя лучше. Помочь тебе понять себя и ужаснуться. И не позволить опустить руки, когда станет страшно. Но не с неприкаянностью надо бороться: главная беда твоя – гордыня. Гордыня и тщеславие.

-  Вот уж тщеславным меня назвать никак нельзя, - растягивая слова, изобразил удивление Я, – ты же знаешь, что я о себе невысокого мнения... – И, вдруг, осёкся.

-Понял теперь?! – Усмехнулся его заминке О, - Понял, что тебя сюда привело? И это твоё нежелание принимать помощь близких, эта пустая книга, это одиночество – тщеславие, – О почесал подбородок, как будто у него росла и зудела борода, – ты ведь, в глубине души, считаешь себя лучше всех: умнее, честнее, оригинальнее. А это уже не ново. Отнюдь нет. Какая уж тут оригинальность, если почти каждый несчастлив только потому, что мнит себя достойным большего. Не умеете вы ценить то, чем обладаете. И это тоже гордыня.

- Ты прав. Но я сам себя понять не могу. Эта уверенность в собственном превосходстве… Откуда она? Я ведь ничего не добился. Ни в чём я не добрался до конца. Человек недоразвитых задатков, брошенных увлечений, невысказанной любви, недодуманных мыслей, огромных амбиций. Во мне всего понемногу: щедрость и жадность. Щедрость, наверное, только из страха перед жадностью. Нежность и грубость. Грубость чтобы скрыть нежность. Чувствительность, но не чувственность, и холодная аналитическая расчетливость. Так откуда во мне эта гордыня? Чем мне гордиться? Мыслями? Вряд ли. Лучше чтобы о них никто и не догадывался. Я сам их пугаюсь. Делами? А что я сделал?

Словами? Разве что ими. Игра в слова – моё любимое увлечение. Я так привык к ней, что и живу теперь, наверное, только в разговоре с самим собой. Ты знаешь, каково это…

Увидеть слово, произнести про себя, повторить, услышать его, как сказанное кем-то другим, придумать ему значение. Тайное, скрытое ото всех, непривычное. Такое, что и не догадаешься с первого раза. Вставить слово во фразу, взять на язык, почувствовать вкус и сплюнуть. Сплюнуть на лист бумаги. Но знаешь, мне надоело: ничего не движется, игра застыла, игроки заснули в мягких атласных креслах с подлокотниками из красного дерева, с барочными завитками. Карты разбросаны по зелёному сукну, на полу, выпавшие из обмякшей руки, кости выдали на гора сразу две шестёрки, свеча умерла, вязко растеклась по блюдцу, последняя искра исчезла в успевшей остыть лужице воска, и только огромные напольные часы, похожие на толстого усатого городового, идут, будто морщат лоб, тикают и качают маятником, как рукой на прощание. Скажите им, что время умерло, что его нет, а для них это не имеет значения.  А времени нет. И вправду нет, ведь некому смотреть на стрелки, некому считать крошечные бриллиантовые точки – ориентиры. Игра стоит.

- Мне кажется, что ты пока не должен писать. – Задумчиво молвил О.

- Как, почему? – недоумевал Я, - но ведь это моя жизнь: слова, фразы… Я же по-другому просто не могу.

- Ты выплёскиваешь всё наружу слишком рано, ты не даёшь мысли созреть.

- А что делать с вдохновением? Я же не могу просто сидеть, сложа руки, когда мысль грызёт меня изнутри. Рано или поздно, она всё равно найдёт путь наружу.

- Ты минуту назад плакался мне, говорил, что игра стоит. Так вот, она не сдвинется с места, покуда ты будешь кормить её сырым тестом. Ты же читал Бранислава Нушича: «Слово должно быть хорошо пропечено», помнишь?

- Как же забыть… В твоих словах есть здравый смысл. Но как отвлечь себя?

- Работай. Здесь всегда найдётся занятие для пары рук, а иногда и для двух полушарий твоего мозга. А когда ты будешь способен на что-то стоящее, ты почувствуешь сам, помяни моё слово.

О неожиданно закашлялся, взял со стола тряпку, вытер рот. На тряпке осталась кровь.

- Ох, старая болячка не даёт покоя, -  проворчал он себе под нос.

- Что, с тобой? Вот уж не думал, что у тебя могут быть проблемы со здоровьем, - Я не верил своим глазам.

- Конечно! Не думал он! – О изображал обиду и разочарование, - О у нас железный: трудится круглые сутки  не покладая рук и всё хоть бы хны! А ты думаешь, отчего я такой страшный?!уж явно не от хорошей жизни!

- Да ладно, ладно, остынь. Я всё понял. Может тебя полечить как-нибудь?

- Да нет.. мне ничем не поможешь. Но ты рано радуешься. Я ещё огого. Я ещё поживу.

Сказав это, О разразился хриплым лёгочным кашлем, как будто собрался опровергнуть свою последнюю фразу и сыграть в ящик немедленно, не отходя от кассы.

- Вот чему бы я стал радоваться в последнюю очередь! – Я сжал пепельно-серое, в холодном поту, плечо Одиночества. – Пойдём: тебе надо лечь.

- Ерунда.

- Ну.. Как знаешь.

- Ты, главное, запомни: Теперь, как только почувствуешь, свой творческий зуд в одном месте – ищи себе занятие. Да такое, чтоб с головой в него уходить, слышишь?  С головой.

В наполненную гудением огня печную заглянуло молчание. Село с разбегу на край раскалённой печки и, беззвучно вскрикнув, унеслось прочь, обожжённое.

- Ты любишь пение? – сменил тему О, и не дождался ответа: - Я – очень! Хочешь, спою тебе?

- Что споёшь? – Я явно сомневался насчёт желания слушать вопли своего серого друга.

- Колыбельную.

И О затянул незнакомую Я песню. У него оказался хорошо поставленный баритон. Округлый, с благородным металлом, тембр, умеренное вибрато. Одиночество старательно выводил таинственную, текучую, как мёд мелодию:

«Ночь согбенная явилась,

Рот, зевнув, перекрестила,

На крылечке примостилась,

Посох к плетню прислонила.

И сидит, поёт чуть слышно,

Звёзды в небе вышивает,

Плюнет Косточкой от вишни,

Сон, да дрёму призывает».

Музыка постепенно набирала силу, становилась всё более тревожной.

«Тьма растянута на пальцах,

Как материя на пяльцах,

А в глазах её печаль

Заволакивает даль».

О пел всё громче. Фразы накатывали одна за другой, как волны в шторм. Текст настолько  не соответствовал настрою музыки, что становилось очевидно: поющий сам не верит своим словам. И вся колыбельная бессмысленна. После такого не заснёшь.

«Спи, дитя, надежда наша.

Спи, не бойся, новый день

Будет лучше, чем вчерашний»..

О доводил последний куплет, заключительная строчка дыбилась, как девятый вал, готовилась опрокинуть шлюпку спокойствия и утопить последние остатки сна в отчаянии:

«Будет лучше, чем вчерашний».

Мелодия продолжилась уже без слов: крик, стон, плачь, взмыла ввысь и обрушилась на, казавшийся спасением, берег, разбила лодчонку вдребезги и после этого дикого крещендо, после этой истерики и удара, отхлынула, рассыпавшаяся брызгами, постепенно стихая:

«Баю-бай, баю-бай, баю-бай».

О трясся: ему было холодно, кашель рвался наружу из пересохшего горла, но приходилось давиться им, чтобы не шуметь: Я спал, ему снилась ночь. На грязном холодном полу, на досках в облупившейся краске, лежал лоскут белого ситца. Большое красное пятно распускалось на нём, как утренняя роза.